Города, что берегут моих любимых

               Именно ночью, под беспокойный шум дождя ко мне приходит ностальгическое настроение. Обычно в такие ночи я пишу родному городу, который никто не любит, изливая на него свою тоску и нежность в бесконечной попытке примириться. Но сегодня я изменяю ему с другим. Итак, Томск.

Впервые мы встретились то ли поздней зимой, то ли ранней весной – в Сибири трудно провести четкую границу между временами года. Помню, что я куталась в старый серый пуховик, а под ногами бежали ручьи, водопадами хлынув по бесконечным ступенькам города. В наш первый раз я притворялась молодой и жизнерадостной, а Он – старым и патриархальным. Я недовольно хмурилась, потирала уставшие ноги, а Он в отместку подставлял мне неровную тротуарную плитку и прохожих, не разбирающих, куда они идут. Я спала до Томска и после Томска, клялась, что не вернусь, а если вернусь – то в крайнем случае. Он смеялся мне вслед.

Во второй раз у нас все было серьезно. Я не притворялась и была честна как никогда. Город это оценил. Распахнул двери своих садов, показал высокие берега и кофе с можжевельником. Зная, что все до боли правдиво, он подарил первую серьезную победу – над собой, над наукой и жизнью. А потом, почувствовав неладное, когда, свесив ноги с его холмов, я говорила по телефону, умоляя Омск не сдаваться – Он обдавал теплым ветром, показывал островки подснежников и шептал, что дома есть кот. Да, дома. Он открыл тайну, что в Томске я могу рассчитывать на дом.

Во второй раз мы встретились легко и простились с улыбкой. Я вдруг соскучилась, Томск. Береги моих любимых.

PS:

Я с тобой провела неделю, где день – за год.

Улыбаться училась и встретила двадцать два.

Ты не умрешь, если где-то тебя зовет

Город, в тебя влюбившийся навсегда…
               Можно трястись, забившись в углу плацкарта,
               Можно терпеть разговоры и запах пота,
               Если пути на потрепанной старой карте
               Снова сойдутся, чтоб встретила ты кого-то.

Письмо провидца

Однажды ты испытаешь невообразимую тоску. Это не будет зависеть от погоды, хотя правильнее, чтобы на улице в этот день было пасмурно, дул холодный ветер и дребезжали стекла в оконных рамах. В такой день у тебя обязательно будут на исходе деньги, либо денег будет достаточно, но ты будешь бездумно их тратить под укоряющими взглядами бездомных на улицах и молоденьких продавщиц за стойкой. Вероятнее всего, накануне у тебя будет складываться абсолютно все, или напротив – твой мир будет рушиться на всех полюсах. Но выть твое сердце от тоски заставит не это. Ты найдешь фильм, который смотрел с тем самым, очень важным человеком – а человека уже нет. Умер, оставив свою физическую оболочку. Или же человек остался, а вот твоего друга в нем нет. Потом ты прочтешь удивительную книгу, которая будет обжигать страницами твои ладони, у тебя разболится горло от невыносимого желания поделиться ею… не с кем бы то ни было, а с тем самым, определенным человеком. А его нет. И вот ты хватаешь эту книгу, пытаешься рассказать о ней другим – и все не то. Люди не те, чувства не те, и книга, пока ты нес ее свет остальным, давно перегорела и кажется простой бумагой с отпечатками типографской краски.

В такие дни все утешаются по-разному: вино, игры, прогулки, слезы. Но все это лишь квазиутешение, его обезображенная форма. Так мы постоянно трогаем больное место, потираем его в надежде, что боль утихнет, отказываясь понимать, что чем больше трогаешь, тем больше болит. И хочется впасть в депрессию, задумчиво смотреть вдаль, отключить телефоны – но ты уже не можешь так поступить. На депрессию нет времени, по телефону ты ожидаешь очень важных звонков, а даль ты уже не рассмотришь – и зрение не то, и даль простирается не в той стороне, куда ты смотришь.

Лишь тогда, когда подобное тоскливое настроение нахлынет на тебя, ты станешь чуточку человечней. И начнешь понимать этот мир чуть больше, и сочувствовать ему – безумному старику, повидавшему так многое. Простишь ему его причуды, и успокоишься, поняв, что твоя боль – лишь частица пыли в солнечном луче, озаряющем и дающем тепло. И ты снова начнешь улыбаться – робко, будто пробуя, возможно, перед зеркалом. Но ты начнешь. И мир начнет. И все вновь обретет начало. 

Poesy: Зеркала.

              Гулять так гулять. Если уж я нашла тетрадь со своей подростковой лирикой, то буду понемногу добавлять оттуда то, за что не так стыдно спустя почти десять лет.

     Начнем с "Зеркал". Стихотворение, которое я написала в момент кризиса самоидентичности. Это сейчас, имея высшее образование, я знаю такие умные слова. А в двенадцать или тринадцать лет это была просто попытка ответить на вопрос "кто я?" и "зачем я?".

Что видят зеркала? Лишь отраженье плоти,

Лишь золото волос и пышный взмах ресниц?

Иль видят нечто большее? Быть может, душу. Вроде

Все мудрые взывали так из своих светлиц.

Быть может по ту сторону, в туманном зазеркалье

Живет моя душа, мое второе "Я".

Но почему все также, все также равнодушно

Та девушка спокойно взирает на меня?

Наверно, ей трудней - не может говорить, 

Творить, страдать и думать. Лишь только отражать.

Она лишь только может движенье повторить,

Но ничего не могут уста ее сказать.

И часто вдруг мы стали

Меняться с ней местами.

Обеим надоело

И обе не из стали.

И вот, теперь из зеркала смотрю на этот мир.

А он не изменился. А он не стал другим.

И девушка все также взирает на меня...

И мы совсем не разные. Что там, что тут - все я.

-------------------------------------------------------------- 

Лишь бред моей фантазии такое породил:

Что мир из зазеркалья вдруг может стать другим.

Взросление как неизбежность

В этом году я много шутила о своем грядущем двадцати двухлетии, тайно его опасаясь. Основой для всех шуток стало услышанное мной когда-то высказывание о том, что двадцать два года – это рубеж: до этого возраста ты пытаешься бороться с системой, после этого ты начинаешь в нее вписываться. Иначе говоря, от своих двадцати двух лет я ждала, что перестану быть бунтарем.

Мои двадцать два наступили, когда я находилась в другом городе. Символично, что весь свой день рождения я провела на научной конференции, где выступала одной из последних, терпеливо ожидая своей очереди. И уже это наталкивало меня на мысли о том, что я начала уживаться с системой. С другой стороны, мои двадцать два совпали с серьезными переменами в жизни близких мне людей, с которыми я не могла не считаться.

Я честно выждала почти месяц после дня рождения, чтобы иметь возможность оглянуться. И вот что я поняла: ничто не зависит от возраста. Все мое «встраивание» в систему началось не из-за того, что за плечами остался рубеж двадцати двух лет, а из-за того, что уже накануне этого рубежа произошли изменения в жизни: появилась любимая работа, новые интересные знакомства, расширилась сфера исследований, которыми я занимаюсь. Но важно не только то, что появилось, но и то, что исчезло. А исчезли люди, некогда казавшиеся важными, и все проблемы связанные с ними. Ушло бесполезное свободное время, а нехватка времени оказалась очень сильным аргументом против бесконечного самоанализа.

Однако подобное признавать как радостно, так и грустно. Радостно от того, что я чувствую себя очень естественно и гармонично в этом новом положении. Смена приоритетов не стала полным шоком. Грустно… Пожалуй, грустно, что чувствуешь себя более взрослой и ответственной, но иногда пробивается дурацкое ребячество.

Сегодня каждый хочет показать свою индивидуальность. Оказывается, это можно сделать, не совершая кричащих жестов, не впадая в истерику и не критикуя все и вся.

Вместо постскриптума – незаконченное стихотворение, которое я написала, будучи подростком (а честно говоря – совсем ребенком):

Взросление – как неизбежность,

Как та суровость в маминых глазах,

Как первая неопытная нежность,

Как робость человека на словах.

Попытка грубости и мягкости сейчас же,

Слова, что часто были неверны,

Улыбки наши, напускная важность,

И грусть, и тесты песен о любви,

Души волненье, поиск новых мыслей,

Запрятанная тщательно тоска…

Никто из нас не может и помыслить,

Что взрослость нам не так уж и проста.

Когда в глазах вокруг ловлю небрежность,

То улыбнусь чуть робко, понимая:

То первая неопытная нежность,

Попытка отворить ворота рая…

Я не знаю, как умирается в двадцать два.

    Я не помню, как выживается в восемнадцать.

Я не знаю, как умирается в двадцать два.

Вера Полозкова

    День рождения - грустный праздник. Он неизбежно связан с переосмыслением очередного жизненного этапа: а все ли я делаю правильно? а нужно ли что-то менять? В такой день хочется осознать что-то большое, даже громадное, оценить, обернуться, подумать. Это день, который заново будоражит во мне все те вопросы, на которые я не могу дать ответа и которые вечно откладываю в долгий ящик. Это день хаоса и неразберихи, полного несоответствия твоего внутреннего состояния всей внешней мишуре. И с каждым годом переживать его все трудней.

    Наверное, именно этот год особенный. Мне 22, и если верить психологам, то до этого возраста человек пытается бороться с системой, а после - пытается с ней примириться. Вся жизнь в бесконечных попытках что-то сделать, и осознается это именно в день появления на свет, положивший начало этим попыткам.

    Возможно, это банальный страх перед неизвестностью, который трудно побороть. Но мы попытаемся.






   
    

Daily "Columbine"

Весь этот мир состоит из непростых вещей. Это тот случай, когда сложное не есть совокупность простого.

Наверно, в мире очень мало людей, которым незнакомо название школы «Колумбайн». После произошедшей в 1999 году трагедии это слово стало нарицательным. 20 апреля 1999 года два ученика высшей школы – Эрик Харрис и Дилан Клиболд – совершили нападение на остальных учеников и персонал. 37 раненных, из них – 13 смертельно. После произошедшего сами нападавшие застрелились.

Однако не сам факт расстрела заставил меня задуматься. Сьюзан Клиболд, мать Дилана, выступила в ноябре 2016 года на TED’е. Тема ее выступления буквально звучала как «Мой сын был стрелком Колумбайна. Вот моя история». Сьюзан прямо рассказала о пережитом ее в 1999 году и в последующие годы. Основной мотив ее выступления – психическое здоровье людей. После 1999 года Сьюзан разговаривала с множеством специалистов и людей, склонных к суициду, и пришла к выводу, что убийства, совершаемые подобными людьми – это не желание убивать, это желание, в первую очередь, умереть. Близкие зачастую могут не подозревать о том, что творится в душе у их родного человека.

Как часто мы избегаем разговора на столь сложную тему? Почему слово «депрессия» стало для нас синонимом повседневности и никто не задумывается о том, что это серьезный диагноз, это нарушение психики, а вовсе не чувство усталости, накопившееся к концу дня?

«Каждый раз, когда меня спрашивают: «Как ты вообще могла не знать?» -  это будто удар под дых. В этом вопросе звучит осуждение, и оно возвращает моё чувство вины, которое, независимо от количества сеансов терапии, я никогда не смогу полностью ликвидировать. Но вот что я поняла: если бы достаточно было любви, чтобы помешать склонному к суициду человеку причинить себе вред, самоубийств почти бы не было. Но любовь — это ещё не всё, и самоубийств очень много». (с) Сьюзан Клиболд

Возможно, это губительная черта именно российского общества. Нам проще держать все внутри себя, напиваться до беспамятства и разговаривать с незнакомцами в поезде, чем заплатить деньги за прием у психотерапевта и получить помощь. Я давно размышляю об этом, но не понимаю, как с этим бороться. Если у меня болит зуб, я иду к стоматологу. Если у меня падает зрение, я посещаю окулиста. Если я чувствую, что близка к покупке оружия, которое прервет мою жизнь и жизни других людей – это ли не сигнал к посещению врача?

Близкие могут не видеть происходящего с вами. А если и видят – не знают, как бороться. Не доходите до крайностей.

«Любовь – это еще не все».

P.S.: ссылка на выступление Сьюзан.

http://www.ted.com/talks/sue_klebold_my_son_was_a_columbine_shooter_this_is_my_story/transcript?language=ru

О неизменном и не изменяющем

«Если ты смеешься, — он говорил, — я праздную,

Если ты горюешь – я соболезную».

Вера Полозкова

Если бы ты спросил, что неизменно делает меня счастливой, я бы сказала «кофе и собаки». Ты бы шутил, что такая я сильная и независимая, а как же вино и коты? А я бы очень серьезно отвечала, мол, оставь это другим девочкам. Было и много вина, и много кошек, и это не принесло счастья. Вино оставляло кислое послевкусие и похмелье с утра, кошки – царапины на руках и комплекс неполноценности от того, что какая-то кошка не хочет мурлыкать под моей рукой.

С собаками и кофе все иначе. С кофе начинается утро, продолжается день, становятся выносимыми вечер и ночь. Кофе терпкий, горячий и может заставить мои глаза раскрыться, а разум – начать работать. Он легко поддается  руке, в нем бурлит жизнь, и ты вбираешь это чувство в себя. Сотни рецептов кофе, после которых на следующий день не будет болеть голова и не будет мучительно стыдно.

Собаки. Самая большая радость и самая большая боль. Огромное чувство счастья, полноты жизни и веры, что все не напрасно. Лучший антидепрессант и лучшее профилактическое средство от всех болезней. Пример верности и преданности, которые есть в твоей жизни в лучшем случае (господи!) ничтожные пятнадцать лет, но остаются в памяти на всю жизнь, как утраченный идеал. Они стремятся к твоим рукам, не гуляют сами по себе, но остаются рядом с тобой, как со своим миром. Миром, который они делают лучше одним своим присутствием.

Вот это и есть счастье.

Если бы ты удивился, что нет в этом списке людей, я бы удивилась в ответ. Ты же спрашивал о неизменном. Как это относится к людям?